Воспоминания о Рудольфе Нурееве

Александр Бланд

О семье, которая опекала Рудольфа Нуреева на Западе.

Во время визита Нуреева сама Фонтейн танцевала «Жизель» и попросила своих добрых друзей Найджела и Мод Гослинг привести Рудольфа в театр, где ему предстояло впервые увидеть Королевский балет. Найджел писал для «Обсервер» критические статьи о балете и об искусстве, а его жена Мод Ллойд была одной из первых балерин Балле Рамбер. Пользуясь личной осведомленностью Мод и интерпретаторским талантом Найджела, они писали критические статьи о балете под псевдонимом Александр Бланд, заимствованным из сказки Беатрис Поттер «Поросенок Бланд». Рудольф стал для них самым долговременным подопечным, а они со своей стороны для него — приемными родителями на Западе, обеспечивая ту же заботу, поддержку и защиту, которой он пользовался у Пушкиных (ред. Александр Иванович Пушкин - педагог Рудольфа Нуреева в Ленинградском хореографическом училище).

Не столько красивый, сколько величественный и благородный, Найджел, высокий, лысеющий, с прямой осанкой, обладал строгим видом и спокойным властным голосом. Интерес к балету в нем разожгло знакомство с Мод, уроженкой Южной Африки. По собственной прихоти он попросился брать уроки в школе Рамбер, и Мод стала его учительницей. Через пять лет, в 1939 году, они поженились. Ллойд была музой хореографа Энтони Тюдора, создавшего для нее главную роль в балете «Сиреневый сад», психосексуальной драме, ставшей его коронной работой. А уговорил Гослингов писать о балете для его журнала «Балле» Ричард Бакл. Милая, добрая Мод была любимицей английского балетного мира. Ее лицо с изящными симпатичными чертами, обрамленное мягкими белыми кудряшками, редко омрачалось и хмурилось. Умением ладить с кем угодно она обзавелась за время своей долгой и тесной дружбы с Тюдором, известным своим злым языком и припадками мрачного настроения, из-за чего танцовщики опасались с ним работать...

Непринужденная семейная атмосфера в доме Гослингов обеспечивала ему то равновесие, какое он находил у Пушкиных, а еще раньше у Волькенштейнов. «Найджел и Мод стали как бы моей семьей, ключевым камнем в моей жизни, опорой, к которой я мог прислониться и от которой я мог оттолкнуться».

Если Найджел напоминал мягкого Пушкина, Мод не походила на Ксению. Она никогда не критиковала Рудольфа, никогда даже не пробовала его наставлять или давать советы, хотя он постоянно спрашивал ее мнение о своих выступлениях. «Мы полюбили его как сына, но я никогда не пыталась стать ему матерью. Это было бы оскорблением его собственной матери, которую он обожал». Она просто видела, что у Рудольфа есть «тихое, мир­ное место, куда он может прийти, выбрать любую книжку, какая понравится, плюхнуться на диван и не разговаривать, если не хочется, как очень часто бывало, и остаться в одиночестве». Они были в его распоряжении, «когда ему хотелось с нами погово­рить. А если не хотел, то и не разговаривал». Все совершалось по его желанию.

Рудольф редко читал балетную критику Найджела, но «никогда не пропускал написанного [им] об искусстве», говорила Мод, вспоминая, как «изумлял» Найджела «быстрый ум» Рудольфа и его «инстинктивное понимание» живописи, искусства и музыки. Не меньше поражали Гослинга и метаморфозы темпера­мента Рудольфа, который по очереди оказывался «проницательным, упрямым, легко ранимым и циничным. Казалось, в человеке ракетного века живет острая чуткость лесного пигмея». Живший в Рудольфе лесной пигмей мешал ему надолго сосредоточивать­ся. Гослинг описывал его способ мышления как «окольный и неровный... не столько устойчивый луч, сколько серии сверкающих вспышек».

Благоговея перед талантом Рудольфа, Гослинг тоже его безусловно любил. «Он понимал, что в своем среднем возрасте вдруг встретился с молодым человеком с величайшим талантом, какой ему доводилось когда-либо в жизни видеть, — объясняет Джейн Херман, нью-йоркская подруга Гослингов и бывший рекламный директор театра «Метрополитен-опера», которая часто останавливалась у них в Лондоне. — Он обожал Рудольфа. Он не столько критиковал, сколько забавлялся его выходками испорченного мальчишки. Это была антитеза англичанину хорошего происхождения. Это был необработанный блестящий талант, который в основном сам себя воспитал; крестьянин, почувствовавший, что име­ет право вести себя практически как пожелает. Найджел видел здесь много забавного». Сходное впечатление сложилось и у другого гостя этого дома, голландского хореографа Руди ван Данцига. «Они оба с первых дней пали к его ногам. Рудольф был избалованным ребенком Найджела и Мод. Мод, как мать, иногда могла видеть его плохие стороны, но Найджел всегда кипел восхищением и любовью».

1. Гослинги видели Рудольфа танцующим в Париже и в вошли в число его первых приверженцев. В ответ на статью Хаскелла «Прискорбный случай» они бросились на защиту Нуреева, опубликовав статью «Поистине прискорбный случай!» — отпор Александра Бланда. Опровергая неверную трактовку Хаскеллом фактов, легковесные заключения насчет советских свобод и ложное утверждение, будто Нуреев — всего-навсего «чудо нa девять дней», Бланд писал: «Факт заключается в том, что мистер Хаскелл, равно как и я, никогда не встречал Нуреева; мы не принадлежим к тому «ничтожному меньшинству, которое знает подлинные факты» (а кто их знает?), и поэтому не имеем права бросать как букеты, так и комья грязи. В подобных случаях достойное молчание было бы предпочтительнее утверждений, постыдных для всех, уважающих право личности, и способных ввести в заблуждение неосведомленных читателей по поводу нашего отношения к бежавшим от коммунизма, который фактически — по собственному выражению мистера Хаскелла — «унизил слово «свобода».

2. «Спокойный, элегантный, с тихим голосом, он ходит с утонченной целенаправленностью кошки — большой дикой кошки, — писал он вместо этого, и эту характеристику повторяли потом вновь и вновь в статьях о Нурееве на Западе. — У него мягкие манеры с намеком на нечто весьма значительное в прошлом; стиль холодный; внешность, на расстоянии кажущаяся незначительной, при приближении производит сильное впечатление».

3. «За те несколько первых минут я уловил проблеск личности Нуреева и оценил его поразительную способность к преображению». Поразила его и всеобъемлющая любознательность Рудольфа. «Расскажите мне про этого Фрейда, — попросил он Найджела в тот первый вечер во время первой из многих подобных бесед между ними. — Что за окно он открыл?»

4. «Рудольф умеет переходить от леденящего презрения к самоуничижающей насмешке, от пылкости и учтивости к рубящему наотмашь сарказму или приступу гнева и грубости (почти неизменно в связи с работой). Он умеет показать себя остроумным и словоохотливым, а мгновение спустя — молчаливым и сдержанным... Его личность сформировалась как опасная смесь, в которой сочетаются недоверчивость и чувственность, агрессивность и амбициозность, эгоизм и варварство, которые бьют не только по другим, но и по нему самому, объявляя войну его милой, щедрой и немного робкой натуре. И, понятное дело, ему недостает чувства защищенности».

Источник: Солуэй Д. Рудольф Нуреев на сцене и в жизни.